Мне просто нужно выговориться. Просто сказать всё, что наболело.

Это так тяжело. Это так неправильно. Ему было всего 60 лет.

Я почти всю сознательную жизнь его ненавидела. За пьяные скандалы, за порушенную психику, за "иди выкинись в окно, ничтожество". А теперь его нет, и я больше не могу его ненавидеть. Слишком много боли, слишком много страданий - он сполна за всё расплатился. Боль и огонь смыли его грехи, и теперь я молюсь о том, чтобы в следующей жизни ему было лучше, чем в этой.

Надломленная, исковерканная жизнь. Он мог бы стать талантливым спортсменом, а родной отец ломал его об колено. Его брат и мой дядя оказался крепче, вроде бы тихий и странноватый человек (не знаю уж, каким в молодости он был), а смог противостоять давлению. А мой отец не смог. Он для поступления в академию выучил обе таблицы для проверки зрения (и ту, что с буквами, и ту, что с кругами) - в те времена с плохим зрением могли не взять. Но не потому, что хотел, а потому, что заставили.

Наверное, это из-за его внутреннего надлома у него мало что получалось в жизни так, как ему того хотелось. Где-то не хватало настойчивости, где-то - гибкости и умения отступить. И ещё алкоголь... Что же за пустота была в его душе, что её надо было заливать литрами водки?

Однажды он чуть меня не убил. Приехал забирать меня из школы настолько пьяным, что я до сих пор не могу понять, как моя классная отпустила меня с ним. И повёз на машине, по встречке, зимой, на очень узкой дороге. Если бы в те 10 минут нам попались бы грузовик или автобус, да даже легковушка - я вряд ли бы сидела сейчас здесь.

Он никогда в меня не верил. И тоже пытался переломить в силу своего понимания того, как будет лучше. Да только я оказалась сделана как минимум из железобетона, а то и вовсе из адамантия. А мне так хотелось, чтобы он увидел, что я тоже на что-то гожусь. Чтобы он поверил в меня. Чтобы он мной гордился. Мне хотелось показать ему своё дипломное изделие и сказать: "Смотри, пап, я придумала это своей головой и сделала своими руками, теперь ты видишь, что я тоже что-то могу". А теперь я никогда не смогу этого сделать.

Когда мне было 18, он пытался научить меня ловить рыбу со спиннигом. У меня плохо получалось, а у него не хватило терпения со мной возиться. Но плавать по нашей речке на надувной лодке - это было так классно!

А когда у него вырезали первую опухоль, я приехала навестить его в больнице. И он в первый и в последний раз вёл себя так, как и должен вести себя любящий отец. Он впервые за всю мою жизнь спросил, хорошо ли мне в моём новом институте, подружилась ли с кем-нибудь, не обижают ли меня... я, взрослая девица 23 лет от роду, почувствовала себя тогда счастливой первоклашкой. Жаль, что потом он снова стал вести себя по-свински.

Как же странно понимать, что я больше никогда его не увижу.
Я не смогла сказать тебе, что я тебя люблю, когда ты был жив. Покойся с миром, пап. И пусть твоя новая жизнь будет лучше, чем эта.